Alexandra Shpetnaya (alexspet) wrote,
Alexandra Shpetnaya
alexspet

Двойной перевод со шведского-16

2016-03-24.png

Ян Мортенсон
Смерть ходит по музею
Продолжение. Начало [здесь]http://alexspet.livejournal.com/11004.html

XVI



Это был странный субъект – в черном берете, в очках с черной оправой, в зеленом плаще с капюшоном. С голой, как яйцо, головой и длинным носом, торчавшим из-под очков. Он осторожно поднял крышку белого унитаза, который стоял посреди комнаты без какого-либо предназначения, и рассматривал его, как разглядывают экспонаты Музея современного искусства.

Но никто не обращал на него внимания. Все были поглощены своими делами – поднимали, переворачивали, крутили и обнюхивали тысячи разнообразнейших предметов, выставленных здесь на обозрение и для оценки.

Я неторопливо проталкивался в толпе. С потолка светили тусклые лампочки, а воздух тут, в демонстрационном зале аукциона, был, как всегда, препаршивый.

Возле меня на длинном столе стояла небольшая железная печь, вероятно, из старинной швейной мастерской, о чем свидетельствовали шесть гнезд для утюгов, которые подвешивались по кругу. «Людвигсберг, Стокгольм» - провозглашали железные выпуклые буквы на корпусе этой странной штуки.

Рядом стояла картонная коробка, заполненная жестянками от печенья и битым фарфором; там же лежала пара потертых, поцарапанных боксерских перчаток, которые давно уже отслужили свое на ринге. И еще старый гербарий, оправленный в зеленый крапчатый переплет – напоминание о безвозвратно ушедшем лете. Давным-давно в нашей школе устраивали «зеленые дни», когда мы отправлялись в лес с нашим меланхоличным учителем биологии. Он обычно прятался за каменным валуном с книжкой в руках, а мы с сумками для гербариев и длинными острыми лопатками носились по лесной поляне, как одуревшие. В сумках у нас лежали бутерброды и бутылки из-под виски, в которые мы наливали молоко.

Рядом с гербарием я увидел нечто совсем уж замысловатое – оно должно было изображать замок в долине Луары. Один угол его был прикрыт старой немецкой каской времен первой мировой войны.

Дальше стало просторнее, теснота уменьшилась. Возле старинных часов с клавикордами стояла ручная прялка.

Сзади на стене теснились яркие литографии Миро, Полякова и Джолина. Черная столовая мебель в стиле поздней готики, казалось, собиралась отправиться на собственные похороны мрачной и пышной процессией.

На персидских коврах, покрывавших узенькие столы, были в беспорядке разбросаны глобусы и граммофоны. Тут же пожилая дама стерегла свои сокровища: серебряные чайные ложечки и украшения, спрятанные под стеклом, которое она время от времени поднимала, чтобы заинтересованный покупатель мог лучше их рассмотреть. У нее над головой, на толстой стальной проволоке, висела трогательная низка потертых обручальных колец.

Я подошел к круглому столу посмотреть большие, в стиле ампир, часы из отшлифованного черного порфира. Рядом со мной стояла молоденькая девушка, она крутила в руках бронзовую статуэтку. Я мельком глянул на нее. Статуэтка изображала господина с дамой, которые сплелись в пылких объятиях и уже довольно далеко продвинулись в своих отношениях. Девушка улыбнулась. Смешно, конечно, но я немного стесняюсь красивых девушек. Тем более таких, которые интересуются подобными статуэтками.

Зато возле другого стола я задержался дольше. Вещь была прекрасная, что и говорить. И только с одним недостатком: второй предмет из комплекта хранился в музее. Я рассматривал суповую миску эпохи рококо, которая поблескивала за стеклом витрины, любовался ее благородной простотой и уже в который раз размышлял о том, как выгодно отличается шведское серебро от перегруженных деталями причудливых изделий зарубежных мастеров того же периода. Работа Нильса Даля, 1770 год. Но, к сожалению, она больше подходила для музея.

Да, музей… Бродя по темным, тесным залам аукциона, я вспомнил свой разговор с Калле Асплундом. На аукцион я пришел отчасти по привычке, а отчасти потому, что на этих еженедельных распродажах в компанию облезлых котов попадали иногда и горностаи: серебро наивысшей пробы, картины XVIII столетия. А среди них и Хиллестрём. Прекрасные вещи. Конечно, недешевые. Денег у меня не было, но посмотреть – тоже удовольствие.

- Значит, ясно? – спросил я Калле по телефону.
- Что ясно?
- Ну, эта группа «Красный август», они же все объяснили. Налет, видимо, осуществлен, чтобы вызволить этих двух типов. Выходит, нужно только выпустить их, и мы снова увидим наши сокровища?
- Это ты так считаешь, а правительство думает иначе.
- Глупость несусветная. Даже для правительства. Двое субчиков сидят себе в Кумле и проедают деньги налогоплательщиков. И вот возникает повод тихо и незаметно обменять их на уникальные реликвии – разве это не выгодное дельце?
- Можно и так рассуждать, - сказал Калле, - только правительство другого мнения. По крайней мере пока что. Они боятся последствий. Не хотят создавать прецедентов. Если мы выпустим их, говорит премьер-министр, то кто угодно, скажем, торговец наркотиками, попавший в тюрьму, и себе придумает что-нибудь похожее. Он считает, что нельзя их выпускать, иначе вспыхнет настоящая эпидемия, и управиться с ней мы не сумеем. И он, как это не прискорбно, прав. В дальнейшем они могут не ограничиться кражей вещей, а примутся и за людей, за киднеппинг.
- А каков же выход? Что случится, если правительство не пойдет на такой обмен? Куда в таком случае денется корона?
- Кто знает… - Голос Калле казался уставшим. – Но одно я знаю наверняка: правительство сказало «нет». А мне дали неделю времени. Неделю! К черту!.. Они думают, мне хватит каких-то жалких семи дней. Что я за это время успею?
- Кое-что успеешь. Допросить, скажем, Дика. Он иммигрант. Он устроился работать в музей, втерся в доверие к Грете Линд. И еще одно обстоятельство: он был один в комнате, в которой оставили ужин для охранников. Меня сбили с ног и подбросили письмо, похожее на то, которое получил премьер-министр. Это письмо писал иностранец, не вполне владеющий шведским языком. А людей, которые знают, чем я занимаюсь, не так уже и много. Так что на твоем месте я копал бы в этом направлении. И без промедления.

Вот что я сказал Калле, и я так и, вправду, думал. Многое свидетельствовало не в пользу Дика. Слишком многое. Я вспомнил о его машине. Об обеде в «Театергриллен». Не с приятелями ли из «Красного августа» он там встречался? И вполне возможно, что он злоупотребляет доверием Греты. Хотя она этого, может, и не осознает и не замешана в краже. Во всяком случае мне хотелось так думать. Я снова представил ее испуганную птичью улыбку, ее красивые серые глаза.

-Так-так, покупаешь серебро?

Я обернулся. Это был Андерс Брун. Уставший, измученный, с запавшими глазами.

- Привет, Андерс, - улыбнулся я. – Хочешь приобрести эту посудинку? Не знал, что у вас есть средства на такие шикарные вещи.
- Нет, наверное, таки нет. Я тут, собственно, только для того, чтобы посмотреть Хиллестрёма. Но и он нам не по карману. Ты себе не представляешь, какие это, по сути, крохи - все наши жалкие ассигнования на закупку новых экспонатов. Когда-нибудь их не хватит даже на рамы для картин.
- Да ладно, думаю, ты сумеешь с этим справиться. И не обязательно же тебе тащить в свое милое гнездышко все золотые яички на свете. О, кстати… - Я оглянулся. Поблизости не было никого, кто мог бы нас услышать. – Ты, конечно, знаешь о письме?
Он кивнул.
- Вчера ко мне заходили из полиции. Асплунд показал фотокопии. Они забрали с собой Дика для нового допроса. Ужасная, по сути, история. Сегодня, наверное, придут за Гретой.
- За Гретой? Черти полосатые!..
- А что в этом странного? Этот тип, конечно, заморочил ей голову. Ей следовало бы лучше разбираться в людях. Но кто знает, так ли тут все просто… - задумчиво проговорил он.
- Так выходит, не Дик?
- Может, и он. А может, и нет. В конце концов, его могли заставить. Или спровоцировать Грету.
- Кто?
- Допустим, приходят к ней из «Красного августа» и приказывают сотрудничать с ними. Сделать одну услугу. А если нет – то это скажется на Дике.
Я кивнул.
- Возможно, все не так просто, как кажется, - сказал я медленно. – Ты говорил об этом с Асплундом?
- Не вдаваясь в детали, только намеками. Указал на возможные варианты. Посмотрим, чего он добьется от Дика и Греты. Лично я не ищу ни виноватых, ни козлов отпущения. Главное – чтобы мы получили назад экспонаты неповрежденными. Я так и сказал Асплунду. Выпустите из Кумлы этих субъектов. Если нам вернут корону и скипетр, это будет неплохой обмен. Ну ладно, мне пора. У нас совещание. Нужно принять какое-то решение.
Он улыбнулся, вяло и принужденно. И я остался сам. Теперь мы хотя бы знаем, что случилось, и кто за этим стоял. Политическая акция, проведенная организацией с большим опытом, которая ничем не гнушается и привыкла добиваться своих целей. И письмо ко мне – не просто шутка. Послушаться их совета? Отступить в тень, пусть полиция сама разбирается? Я не понимаю только, почему мои скромные попытки распутать этот клубок так напугали их. Чем могли угрожать им мои шаги, сделанные вслепую? Я наткнулся на что-то, не замеченное полицией? Слепая курица, сама того не подозревая, нашла золотое зернышко?

Подчиняясь заведенному порядку и послушно выполняя указания светофора, я пересек Уденплан. Несколько ступенек привели меня на платформу как раз в тот миг, когда подошел длинный зеленый поезд. Зашипев, половинки дверей раздвинулись. Народ ринулся наружу, потом другой поток – внутрь.

«Бенгт Хеллер», - подумал я, внезапно выйдя из дремоты, сидя на мягком сидении. Возможно, вот оно, недостающее звено, которое заменяет или дополняет Дика. В этом тесном кругу он единственный, с кем в рождественскую ночь невозможно было связаться по телефону. И он терпеть не может Андерса Бруна, ему не нравилась выставка. Он не питает слишком нежных чувств к Эрику XIV, как и к его регалиям. Наоборот. К тому же они с Диком добрые друзья. Настолько добрые, что Бенгт даже угрожал мне, требуя оставить Дика в покое. И он, как мне известно, не чурается политики, входил в какую-то левацкую группировку…

В этот миг он и появился. Сел как раз напротив. Сначала я не узнал его.
- А, Хуман? Вот так встреча. Вы тоже были на аукционе? Мне показалось, я Вас там видел.

Тут я его, наконец, узнал. Анд. Мугенс Анд. Шеф отдела информации в Национальном музее. Тот же зеленый плащ, но теперь еще и меховая шапка, и шарф, обмотанный вокруг горла. Человек, не желающий рисковать. Он уставился на меня своими круглыми карими глазами и снова стал похож на бульдога с обвислыми щеками.

- Да, я частенько заглядываю на распродажу. Встречаются иногда замечательные вещи. Ну, а как дела в музее? У вас никаких догадок? Обо всей этой истории? – попытался я начать разговор.
- Догадки догадками. Они, конечно, есть у каждого. Но я лучше промолчу. Хотя полиции следовало бы заглянуть кое-кому в кошелек. У кого он не слишком полон, тому труднее устоять, - сказал он, лукаво подмигивая мне. Больше он, очевидно, говорить не собирался.

- Говорят, Вы во время войны были участником движения Сопротивления? И, верно, можете много рассказать?

Я закинул удочку, попробовал вызвать его на откровенность. Может, вспомнив о военных годах, я сумею растрогать его. Так по крайней мере мне показалось тогда в метро.

- Ничего особенного не было, - оборвал он и уставился в темное окно. – Об этом и вспоминать не хочется. Вот я и приехал. Пока!

Что ж, я мог его понять. Не так уж и весело вспоминать, что происходило во время войны на оккупированной территории. Хотя он, пожалуй, слишком нелюдимый. А вот его слова про кошельки не лишены интереса. Это прозвучало как намек. Однако, что он имел ввиду? Шантаж?

«Тут может быть много вариантов», - решил я, поднимаясь с сидения, когда поезд, замедляя скорость, подходил к Старому городу. Разная рыбка мельтешит в этой сетке. Калле стоит об этом подумать.

Закоулками я подался на Эстерлонггатан, надеясь, что мне повезет застать Скапку Стремберга. Он давно уже должен бы найти какие-то ходы для решения нашего кроссворда.

И я в самом деле застал его. Мне повезло. Как только я коснулся дверей его лавки, они открылись.
Внутри было темно. Он, очевидно, не жег даром электричества, а найти дорогу в нижние этажи на Эстерлонггатан не сумело бы никакое солнце.

За ширмой послышался шорох, и появился Скапка.

- Слушаю, - коротко кивнул он. – Чем могу служить?
- Не узнаешь? – Я сел на вертящийся стул с прогнившим кожаным сидением.
- А, Юхан, дьвольщина! Прошу, прошу. – Скапка говорил торопливо, нервничая, и мне все время казалось, будто он смотрит через мое плечо, будто следит за кем-то через окно, кого-то боится. – Заходи в комнату.

Он отодвинул ширму, бросил беглый взгляд на улицу и показал на просиженное кресло возле маленького окошечка, выходившего в темный и мрачный двор.
- Садись, приятель. Сейчас дам тебе выпить.

Я не возражал, так как хотел заставить его говорить. А чтобы развязать ему язык, не было лучшего способа, чем стаканчик спиртного. Это я знал по опыту.

Он приготовил содовую и два стакана, потом сел в такое же кресло, как и я. Налил в стаканы коньяку местного производства. Вот уж чего я, и в самом деле, терпеть не могу. Однако цель оправдывает средства, как уже не раз случалось в мировой истории.

- Значит, решил зайти,- начал он осторожно, глядя на меня сквозь стакан.
- Я только на минуту, посмотреть, как ты живешь. И спросить, не разведал ли ты чего-нибудь новенького.
- Тебе бы все новости. Кому новости, а кому и нет, - таинственно сказал Скапка и опрокинул в себя содержимое стакана. Костлявый кадык дернулся на его худой шее. – Ясное дело, какие-то слухи доходят.

Он, видимо, что-то недоговаривал. Во всяком случае пока. Сидел и ждал моего следующего хода.

- А за это время много чего произошло, - зашел я с другой стороны. – Полиция кое-кого подозревает, и в музее говорят, будто история с кражей проясняется.
- Говорят проясняется? Вот как… Нет, Юхан. Тут дело серьезнее, чем мы с тобой думаем. И я бы советовал тебе держаться как можно дальше. Иначе можешь здорово обжечься. Твое здоровье!

«Интересно», - думал я, отпивая глоток отвратительного горького пойла. Это уже третий раз. Трижды за несколько дней мне дают один и тот же совет. Держаться как можно дальше, не лезть, куда не следует.
- Так ты ничего и не узнал?
- Разве я тебе не сказал? – усмехнулся Скапка. – Я знаю то, что знаю, и за это кому-то придется платить. Когда настанет время. Но ты же понимаешь, у меня нет серьезных причин болтать о своих скромных поисках. Допустим, я знаю, где сокровища. Но зачем мне рассказывать об этом тебе? Чтобы денежки от страховой компании достались тебе? С моей стороны это был бы не слишком удачный ход, а?
- Правда твоя, - молвил я. – Но в прошлый раз мы же договорились. Я буду только посредником. И риск для тебя немного уменьшится.

- Есть и другие варианты. – Он снова загадочно усмехнулся. – А именно: я связываюсь с теми ребятами, как это говорится, анонимно, и они платят, чтобы я не пошел в полицию. Об этом ты не подумал?
- Нет, об этом я не подумал.
- То-то же. Никто не думает о том, как смотрят на дело другие. Вот она мировая проблема. Все заботятся только о себе. А обо мне забочусь только я сам. – И он захохотал, наливая себе новую порцию.

Значит, он полагает, что я пытаюсь вытянуть из него сведения, чтобы самому получить вознаграждение от страховой компании и от полиции. Собственно говоря, очень наивно было надеяться, что он мне поможет. Такова жизнь.

- И снова ты прав, - согласился я. – Понимаю. То, что ты знаешь, ты оставишь при себе. Пусть так. Не стану настаивать. Но скажи мне одну вещь. Ты знаешь, кто он?
- Это ты о ком?

Скапка насторожился. В его взгляде появилось что-то напряженное.

- О тех, кто совершил кражу, конечно. Ворах. Они теперь предлагают небольшой обмен. Корону на кое-что другое. Тебе известно, кто они?

Я нарочно не говорил дальше, не хотел открывать тайну Калле и правительства, тайну писем. Но щелчок он все-таки получил. Довольно ощутимый, чтобы оставить его без внимания.

- Обмен? – спросил Скапка, поставив стакан. – Обмен? Что ты, к черту, несешь?

Арсенальсгатан 4 - адрес одного из крупнейших европейских аукционов "Буковски" (здание с лесами)


На предстоящем аукционе "Буковски" выставят на продажу почти все, о чем говорит Юхан Хуман

К своему удивлению, я даже обнаружила в каталоге суповую миску работы Нильса Даля - предмет вожделения Юхана - в центре изображения, только изготовлена она раньше, в 1754-59 годах. Другая суповая миска, 1760 года, - в густавианском стиле. Серебряные кофейники шведской работы - в густавианском стиле и рококо. Шкатулка и соусник - шведское рококо. Как и подсвечники, и бюро, над которым они помещены. В правом верхнем углу - картина со сценой у постели умирающего - кисти Хиллестрёма. А портрет дамы в очаровательной шляпке - работа другого знаменитого шведа, Александра Рослина. Пара натюрмортов - образец французской живописи 18 века. Ну, и в левом углу - такие же яркие литографии, о которых упоминал Хуман: две верхние и крайняя в среднем ряду - Сержа Полякова, а рядом с ней - Хоан Миро. Литографий в каталоге аукциона нет, но ими наводнен рынок всех стран, в основном - поздними, не авторскими.

© Александра Шпетная. Перевод на русский
©Перевод со шведского на украинский Юрия Попсуенко и Сергея Плахтинского по изданию Jan Marteson. Doden dar pa museum. Stockholm. 1977. ASKLJD Askied and Karnekull. Forlag AB.
Tags: Музейное закулисье, Смерть ходит по музею, аукционы
Subscribe
promo alexspet march 31, 2016 21:00 9
Buy for 10 tokens
Из детективов на музейную тему мой любимый - "Смерть ходит по музею" Яна Мортенсона. В нем практически нет ничего, что неприятно царапнуло бы чувствительную душу музейщика, зато много юмора, обаятельный главный герой и увлекательный сюжет. Чтобы поделиться им с друзьями, пришлось сделать перевод с…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments